Идея Льва Додина возродить спектакль художественно точна и благородна. Мы пережили десятилетия цинизма, откровенной лжи, и с этим не покончено. Новому поколению с переписыванием истории, забвением ее лучших страниц жить непросто. Возвращение спектакля – это возвращение к высоким традициям русского театра с его гражданским накалом, сегодня изгнанным из театра. И эта задача легла на актеров нового поколения.
Независимая газета
Лев Додин восстановил свой легендарный спектакль «Братья и сестры»
Галина Коваленко
По сложности мизансценирования, по работе света, звука, сценографии мало что может быть поставлено рядом с этой постановкой даже у самого Додина. Как тут работает грандиозная сценография Эдуарда Кочергина, его деревянный занавес-помост, скворечники на длинных шестах, деревянные жерди-прясла, огораживающие сцену, – живут своей отдельной и осмысленной жизнью. Как выстроены переходы ритма. Какое богатство мизансцен, где быт и бытие переливаются друг в друга, жизнь пекашинская – в судьбу народную.
Новые известия
«Братья и сестры, которых мы так любили»
Ольга Егошина
Нынешняя молодежь МДТ тоже совершила этот ритуал - тоже косили, сеяли, ездили на лесозаготовки, знакомились с прототипами абрамовских героев или их родственниками. Словом, испытали на себе все то, без чего в этом материале на сцену выходить нет смысла. Но и кураж есть, и творческий зуд - иначе не взять эту невозможную высоту. И есть глубокая личностная потребность осмыслить нашу общую историю и сделать необходимые выводы. И помочь сделать их тем, кто только вступает в жизнь в сегодняшней России.«Конец - всему делу венец…»
Вот уж по-другому не скажешь…
У меня есть такая дурная привычка, когда смотрю какой-нибудь «не однозначный и противоречивый» фильм (реже спектакль), то досматриваю его до конца, чего бы мне это не стоило. Делаю я это потому, что до последнего надеюсь на сюрприз от создателей этого «не однозначного и противоречивого» фильма (реже спектакля). Уж и титры финальные близки, а я все верю, что вот-вот и режиссер с актерами выдадут какую-то такую не вероятную сцену, что вся эта «не однозначность и противоречивость» улетучится, и я останусь доволен.
Наивность моя редко вознаграждалась…
Да практически никогда…
Пьеса (не путать со спектаклем) с самого начала имела в себе все признаки «не однозначной и противоречивой». Не без «цепляющих» поворотов сюжета и персонажей (надо отдать должное), и, тем не менее. Суть ее сводилась к тому, что на протяжении всей пьесы планомерно убивали людей, а вся вина за это была свалена на животных…
Что помогало не отчаяться на пути преодоления этой Истории, так это, безусловно, АКТЕРСКИЙ АНСАМБЛЬ… Вот уж кому я доверился с первой до последней минуты спектакля. Что бы кого-то выделить? Конечно, мастера («Лилиана Борисовна» - Вера Бабичева и «Февралев» - Владимир Яворский ) немного выделялись из молодежи. Но, выделялись так гармонично, что скорее подтягивали этим всех остальных до своего безупречного уровня…
И не смотря на то, что пьеса продолжала оставаться «не однозначной и противоречивой», Ритуал (сценические движения), перетянув на себя одеяло зрительского внимания, выправлял ситуацию. Помогали и хореография, и музыка, и песни, и атрибуты, и движения актеров, их взаимодействия…
Вот только по большому счету «История» не переставала быть «не однозначной и противоречивой». И я уже мысленно писал строки своей рецензии, которая должна была оканчиваться словами: «к сожалению одним, даже пусть самым безупречным, Ритуалом не возможно спасти всю Историю, если Миф в ней оставляет желать лучшего…»
Но тут произошло то, что… иногда, но, случается… к примеру на футболе, когда команда, за которую болеешь, показывая на протяжении всего матча игру, по потенциалу своему сильно ниже игры соперника, на последней минуте забивает гол. И этот гол позволяет ей либо выиграть вообще, либо пройти в следующий этап соревнований…
Этой команде прощаешь все…
Что-то похожее произошло и в «Белке»… На сцене, которая всей своей атмосферой предвещала близкий финал, собрались шесть трупов (ну то есть людей, которые по ходу пьесы благополучно умерли). Причем собрались они не так как в Гамлете, когда беспорядочно разбросанное тело каждого воспевало трагичность, а как-то по житейски собрались… Компанейски собрались… И это были скорее не трупы, а духи…
И вот в такой мизансцене «Лилиана Борисовна» произносит фразу, которая по своему внутреннему состоянию вполне могла соперничать с припевом Карлсона (из пьесы Астрид Лингрен): «Пустяки! Дело то житейское!..»
Она говорит: «…а что собственно… Мы просто делали «то-то» и «то-то», что привело к «тому-то» и «тому-то»… Белка (так звали главного героя, он тоже умер последним), хочешь рыжик?...»
В один миг весь груз «не однозначности и противоречивости» превратился в радостный ГИМН ЖИЗНЕЛЮБИЮ…
Остававшийся морок «не очень приятного сна» был развеян разухабистым исполнением детским хором «Waltzing Matilda», которую я привык слышать в исполнении хрипатого брутального Тома Уэйтса, где он скорее делился «тщетой всего сущего…»
Но «то - бензин, а, то - дети…»
Контраст и разрыв шаблонов… и Смерть была… нет, не побеждена…
С ней заключили «партнерский альянс». Ей указали ее границы прав и обязанностей, после чего ее уже никто не боялся…
Это было круто!
Я искренне отбивал ладоши при выходе артистов на поклон. Они заслужили мою жертву СОПЕРЕЖИВАНИЯ… Молодцы!!!
Домой я возвращался чуть ли не подпрыгивая. В голове крутилось как заведенное…
«Waltzing Matilda, Waltzing Matilda, You`ll come Waltzing Matilda with me…»
P.S. Рассказчик обязан побеждать смерть (даже когда все умерли)… и давать слушателю Воскресенье…
Текст: Александра Горелая
Брусникинцы - настоящий феномен русского театрального мира. Собственно, этим именем может называться любой, кто окончил Школу-студию МХАТ у Дмитрия Брусникина: это и Александра Урсуляк, и Дарья Мороз, и Сергей Лазарев. Однако сегодня брусникинцы - еще и модный театральный тренд, «труппа, которая может все». Они выпустили больше 10 постановок, устраивали перформансы и сочиняли уличные спектакли. WATCH встретился с их «отцом» - Дмитрием Брусникиным, режиссером, актером и сценаристом с необычайно теплым голосом, который называет своих учеников не иначе как коллегами и планирует новую революцию - театр без художественного руководителя.
В одном из интервью вы как-то рассказали, что на прослушивание вас затащил Дмитрий Кравцов, потом на спор вы ходили по театральным училищам и неожиданно поступили, учась одновременно в физико-техническом институте. То есть театр не был осознанным выбором, а стечением обстоятельств?
Скорее всего, да. В моей семье не имелось традиции, среды. Папа был военным, и мы очень много путешествовали. Так, я родился в Потсдаме, а школу окончил в Клину. Тогда была мода на физиков, и я поступил в Институт электронной техники. Начал ходил в театры с друзьями старшего брата, знал весь репертуар Таганки и случайно заразился театральной бациллой. Тем не менее в голове не возникало желания резко изменить жизнь. Попасть в театр и стать артистом казалось чем-то недостижимым! Поэтому это был скорее игровой момент - «пойдем рискнем, споем что-нибудь, сыграем».
В июне этого года театр «Практика» отказался от единого художественного руководства и объявил о создании резиденции. И на текущий год резидентами выбрана ваша Мастерская. Что это за формат? И каковы ваши ожидания от него?
У меня только хорошие ожидания. Мы давно сотрудничаем с Иваном Вырыпаевым и Юрием Милютиным, нынешним директором «Практики». Дирекция и администрация театра не вмешиваются в творческую жизнь Мастерской и занимаются решением только продюсерских, организационных вопросов. Мы придумываем проекты и осуществляем их. Если театр видит экономическую возможность и финансовую целесообразность, то сотрудничает с нами, если нет - мы остаемся в пределах Мастерской и ищем другие площадки и форматы. Помимо нас есть еще и, например, Мастерская Олега Львовича Кудряшова. Это будет прекрасно, если «Практика» станет сценой для таких образований. Творческих и талантливых людей много, а вот мест для реализации их творческих экспериментов крайне мало. На огромную Москву всего два театральных центра: Центр им. Мейерхольда и Театральный центр «На Страстном». Московские театры при всем уважении и желании помочь Мастерской как молодому организму сделать этого не могут - им экономически невыгодно пускать на свои сцены, а мы не можем позволить себе платить аренду. Поэтому очень нужны такие институции и форматы, это революционный прорыв. Потому что практика художественного руководителя, который берет все под контроль и никого никуда не пускает, уходит в прошлое. Такие театры на самом деле мертвы.
Я актер художественного театра и приверженец системы Станиславского. Многих такие слова пугают, но ведь эта система не является чем-то застывшим, она все время меняется, развивается, как и сам человек
Театр не стоит на месте, все время появляется что-то экспериментальное. Каков он, современный театр? Какие возможности вы в нем видите как режиссер?
Театр разный. И возможности у него безграничные. Невозможно одним словом передать его суть. Это серьезный и долгий разговор с подробными примерами, анализом режиссеров и театральных направлений, с описанием новой роли художника. Если раньше был просто художник-оформитель, то сейчас художник - творческая единица, которая зачастую опережает значимость режиссера. Он философ театра. Именно художники позволяют себе новые форматы и новые идеи. Посмотрите, как интересно театр развивается с точки зрения поиска пространства. Последний журнал «Театр», например, полностью посвящен этой теме. Режиссеры уходят с традиционных сцен, перемещаются на заводы и стоянки. И это не для того, чтобы шокировать публику, так ведется поиск языка и контакта в современном мире.
Каковы ваши творческие планы на новый театральный сезон? Я слышала, что планируются спектакли по Виктору Пелевину и Ивану Вырыпаеву.
Меньше чем через месяц у нас начнутся прогоны премьеры в «Практике» - это постановка Максима Диденко «Чапаев и пустота» по Виктору Пелевину. Максим ставит спектакль с Мастерской, может, даже я буду там играть. Кроме того, Фонд современного искусства устраивает конкурс «Пьеса года», через месяц будем читать три победивших пьесы в Боярских палатах, и я не исключаю, что одна из них в дальнейшем войдет в репертуар «Практики». Также мы продолжаем эксперименты в области современной драматургии, контактируем со всеми фестивалями.
Все чего-то боятся: высоты, смерти, не успеть воплотить свои мечты. Чего боитесь вы?
Вы знаете, это вопрос не для интервью - тема страха глубока и серьезна. Что такое страх? Каким образом он поселяется в обществе, в стране, в душе личности? Мне кажется, что в современном мире вообще и в нашей стране в частности много страха, и его становится больше с каждым днем. Вокруг полно агрессии, а ответ на агрессивное поведение - как раз страх. Вы спрашиваете, чего я боюсь? Боюсь войны, и могу сказать словами персонажа Володина: «Лишь бы не было войны». Сегодня вдруг эти слова становятся живыми, серьезными и важными. В послевоенный период, в 1950-х, эта фраза звучала актуально, и люди, произнося ее, понимали, насколько она важна, каким содержанием наполнена. Потом наступила другая эпоха: сейчас у людей есть понимание, что война - это плохо, но где-то в памяти, вроде как не касается их напрямую. Но сейчас страх, боязнь войны снова становятся нашей реальностью, они распространяются.
Практика художественного руководителя, который жестко все контролирует и никого никуда не пускает, уходит в прошлое. Такие театры на самом деле мертвы
Вы снимали и полнометражное кино, и сериалы. Насколько это разные по восприятию и работе форматы? Некоторые режиссеры говорят, что снимать сериал - ад…
Да, конечно, это ад, но я отношусь к нему спокойно. Хотя в последнее время практически не снимаю. Раньше занимался этим, потому что, во-первых, было интересно, а во-вторых, любил и люблю работать с актерами. Я не отношусь к сериалу как к второсортному виду искусства, но и не говорю, что это шедевр. Просто некий тренинг, который не стесняюсь показывать публике. Тренинг работы с актером штучного, личностного характера. Конечно, сериал - не авторское кино, но это художественное ремесло. И да, снимать его - настоящий ад, но все зависит от отношения, от того, как воспринимать процесс. Можно просто плюнуть и уйти, а можно и справится с этим адом.
Какие задачи вы как педагог ставите перед «брусникинцами»? Или позволяете актерам самим определять для себя задачи?
Тут важно понимать, что я не один. Я ученик Олега Николаевича Ефремова, Аллы Борисовны Покровской и Андрея Васильевича Мягкова. Как только мы закончили учиться, мои педагоги позвали меня и Рому Козака преподавать. Мы стали ассистентами почти сразу, а Марина Брусникина даже еще раньше - уже во время обучения. Ефремов учил нас брать на себя ответственность, работать с текстом, заниматься разбором, любить театр. И мы - его продолжатели, Мастерская идет оттуда. Многие наши ученики, которых мы выпустили с Аллой Борисовной Покровской и Ромой Козаком, сейчас являются основными актерами Театра им. Пушкина. А другие наши ученики, та же нынешняя Мастерская, благодаря которой и появился термин «брусникинцы», - уже не просто мастера, а мастера-педагоги: Юра Квятковский, Леша Розин, Сережа Щерин. Так, Юра как режиссер уже является составляющей концептуального современного театра. И он не только мой ученик, он - мой коллега, полностью сформировавшийся автор. К чему я говорю про такую преемственность? Потому что важно создавать среду и возможности для появления автора. У нас много разных экспериментов, и мы часто бросаемся в совершенно неизведанные театральные пути.
Сейчас полным ходом идет фестиваль Territoria . Насколько важна культура фестивалей для современного театра?
Это прекрасная история, и ее нужно поддерживать, потому что в первую очередь крайне важно иметь возможность смотреть и вступать в коммуникацию. Такое нужно не только зрителю, но и самому театральному сообществу. К сожалению, из-за своего спектакля «До и после» я ничего не видел в этот раз на Territoria и очень по этому поводу печалюсь. Но радует то количество положительных отзывов, которое наш спектакль собрал.
Когда вы выходите на площадку как актер, вы полностью становитесь тем, кого играете, или остаетесь самим собой? Как происходит процесс перевоплощения?
У вас такие вопросы интересные, на которые я не могу ответить в двух словах. Это серьезная и глубокая тема. Ну как вам сказать? Я актер художественного театра и приверженец системы Станиславского. Многих такие слова пугают, и они, к сожалению, давно стали разменной монетой. Тем не менее это замечательный термин, его нужно просто понять людям, которые занимаются актерством, напомнить, что система не закончена, развивается и все время меняется, точно так же, как меняется сам человек.
Если бы сейчас у вас появилась возможность встретиться с собой прошлым, с тем, который только начинал свой путь в театре и кино, какой бы вы дали себе совет?
Вы знаете, мы много об этом говорим сейчас как раз в контексте спектакля, который выпустили совместно с благотворительным фондом «Артист» - «До и после». Там второкурсники, те, кто только-только пришел в профессию, знакомились и брали интервью у людей, проживших в ней жизнь и уже уходящих. Это подопечные фонда - пожилые актеры, художники, режиссеры, костюмеры. И между ними происходит диалог. Поэтому ваш вопрос в этом плане очень интересен. Я много вспоминаю себя в том возрасте, хотя и с трудом. И в спектакле много такого, что как раз отвечает на ваш вопрос, поэтому просто приходите к нам и смотрите - узнаете много интересного.
З оринская «Цитата» появилась в 1985-м, и год спустя почти гротескно привел ее на сцену Театра Моссовета П. Хомский. А. Немзер в рецензии на сборник «Под занавес тысячелетия», объединивший зоринские пьесы 1985-2000 годов, писал: «Истинный драматург всегда стремится — сознательно или бессознательно — к возведению «своего театра», то есть созданию такой системы опусов, что в идеале могла бы стать «необходимым и достаточным» репертуаром некой — тоже, конечно, идеальной — труппы. ... Итак, театр. Где играют головокружительные (и щемящие) комедии. Не только в прозе, но и — слушайте! слушайте! — в стихах. На самом что ни на есть «газетном» материале: феминизм и выборы в уездном городишке («Союз одиноких сердец»), интеллигентские комплексы и хитроумные мудрости социологии («Маньяк»), «властитель дум» в эпоху «фондов» и пиара («Лузган»). Или о том прошлом, что умерло, но — согласно взрывоопасной «цитате» из одноименной пьесы — бульдожьей хваткой держит «новое», которому не хватает сил быть действительно живым. Театр «пропавших» и вдруг обретенных «сюжетов», что получают внешне неожиданную, по сути — предсказуемую, но от того не менее злосчастную «развязку».
Для Хомского «Цитата» — из числа знаковых в Моссовете, в театре ее связывают с «восстановлением на отечественной сцене стихотворной сатирической комедии». «Я работал не в одном театре. И в каждом из них были любимые постановки. В театре имени Моссовета две наиболее удачных — «Братья Карамазовы» и комедия «Цитата» по пьесе Леонида Зорина. В последнем был замечательный актерский ансамбль: Леонид Марков, Ира Муравьева и другие хорошие актеры. Спектакль показывали по телевидению. Если бы не умер Марков, мы бы играли его и сегодня. Зорин удачно „поймал“ такую сатирическую ноту, которая интересно звучит и сейчас», — рассказывал он в интервью.
Исполнитель одной из главных ролей Е. Стеблов в книге «Против кого дружите?» вспоминал, как «не без успеха играл на сцене Театра им. Моссовета роль Молочникова. Этакого провинциального комсомольца-карьериста, штурмующего столичные номенклатурные пьедесталы, будущего «нового русского». Так вот Антон Молочников, рекомендующийся молодым специалистом, экономистом, поступает на службу в некое учреждение, где в тот же день провожают на пенсию Ивана Лукича Боброва (Н. Парфенов). Начальник отдела Кирилл Петрович Балтазаров (Л. Марков) произносит кондовую, но не без цветистости речь, куда вворачивает одну из любимых своих фраз — «Живому тормоз — мертвечина». Раззадоренный ею Молочников допытывается авторства (выясняется, что «лозунг» этот украшает кабинет начальника). А никто не помнит. Слухи о неизвестной цитате добираются до более высокого руководства — и начинается кутерьма. Вдруг обронил ее кто-то неугодный («а коль успел он пересесть из кресла на другое место, как твой Иван Лукич Бобров...»)? В то, что простачок Молочников спросил без дальней мысли, решительно невозможно верить, поэтому дается два дня, чтобы автора вспомнить. Это — поворотная точка. Если Балтазаров «уже утоп в валокордине», то приглядевший его дочь Людмилу (И. Муравьева) Молочников решает сыграть выгодную партию: выяснит автора и за то женится на бойкой девице, повысив свой статус.
Комедия положений разыгрывается на фоне двигающихся стен и столов для заседаний, которые вдруг съезжаются к центру сцены, зажимая того, кому в данный момент выпала роль неудачника. Когда открываются двери ведомства, «на улице» стоит автомобиль — немыслимый для страдающего комплексами провинциала Молочникова, но именно на нем в конце концов он вознесется вверх, как по карьерной лестнице, с новоиспеченной женой. Теперь Молочников пестовавшему его поначалу другу Андрею Орлюку (А. Голобородько) дает понять, что расстановка сил поменялась. Иерархическую косность общества серых костюмов нарушает неформальный Орлюк с хорошо подвешенным языком да Молочников, но тот оттого только, что по бедности серый костюм носит с кедами. Функционеры шеренгой выходят и уходят со сцены. И позже Хомский повторит, чуть изменив, хождение строем дома у Балтазарова, когда за безутешным от безуспешных поисков источника треклятой цитаты Балтазаровым, словно и тут соблюдая комическую иерархию, следуют жена Алевтина Васильевна (В. Талызина) и домработница. Все трое теперь в синих спортивных костюмах с надписью «СССР» на спинах.
На этом фоне проносятся то жутковатая отсылка к вождю народов («решают кадры, только кадры»), то к антиалкогольным кампаниям («Когда-то б смело мы выпили б за это дело, — произносит Балтазаров и после повисшей паузы заключает — «Теперь другие времена»). Балтазаров, кажется, карикатурно вобравший в себя черты генсеков недавних лет, исторические аллюзии плюсуются тут к череде характерных персонажей, типажей эпохи.
«Цитата» и сама — кладезь цитат, которые спустя годы звучат молодо. Молочников мямлит вначале про «стал своим в подобных сферах». Удаленный на пенсию Бобров хвастает, как «еще птенец, еще проказник, а шел на службу, как на праздник», добавляя: «служите! Выше счастья нет». А завершают постановку слова Орлюка, уходящего со сцены героем-резонером: «Все так — живуча мертвечина. Но до поры!»